«Я вам крышу оплатила!»: как свекровь при родне хвасталась, а невестка достала чеки

Накладные на столе

Алевтина ещё раз поправила кардиган, будто выступала на собрании.

— Вот, Инесса, смотри, как дети устроились. Крыша — металлочерепица. Не какая-нибудь дранка. Я сказала: только хорошее. Я же не для себя стараюсь. Для них.

Аглая молчала. Она стояла у козел, держала тетрадь в клеточку и смотрела не на свекровь, а куда-то в окно. За окном ветер гонял по участку обрезок рубероида.

Семён ковырял шуруповёрт, хотя тот был уже выключен.

Инесса улыбнулась и поставила пакет с помидорами на стол.

— Ну, Аля, ты молодец. Помогла детям.

Алевтина расцвела.

— А то! Я им и говорю: без меня вы бы ничего не сделали. Я вам крышу оплатила! Вот при родне говорю, при Макаре, при Инессе. Пусть люди знают.

Тут Аглая подняла голову.

— Алевтина. Можно на минуту?

— Чего? — Свекровь не сразу поняла. — Ну говори.

Аглая открыла тетрадь. Не резко, не с грохотом. Просто открыла и подвинула её к краю стола, где лежали огурцы.

— Вот. Накладные.

— Какие ещё накладные?

— На крышу. Металлочерепица, саморезы, доска, стропила. И бригаде за подъём. Вот чек, вот квитанция, вот перевод.

Алевтина усмехнулась и посмотрела на Инессу, ища поддержки.

— Ой, Аглая. Ну ты как бухгалтер. Я же не в суде.

— Вы сказали, что оплатили крышу. Я не хотела при гостях. Но раз вы при гостях говорите, — Аглая пожала плечами. — Тогда пусть будет при гостях.

Макар поставил колонку на пол и сделал вид, что очень занят проводом.

Инесса перестала выкладывать зелень.

Семён сказал тихо:

— Мам, ну хватит.

— Что хватит? — Алевтина уже повысила голос. — Я тебе деньги давала? Давала.

— Сто пятьдесят тысяч, — сказал Семён. — Мам, ну сто пятьдесят. Ты переводом кидала, я помню.

— Ой, какая разница! Сто пятьдесят, двести. Я пенсионерка. Я копила.

Аглая кивнула.

— Спасибо. Мы не говорим, что вы не помогали. Вы помогли. Вот ваши сто пятьдесят. Вот общая сумма. Крыша вышла шестьсот двенадцать тысяч четыреста рублей.

Алевтина прищурилась.

— Чего?

— Шестьсот двенадцать тысяч четыреста, — повторила Аглая. — Вот накладные. Вот выписка. Мы с Семёном платили остальное. Я два месяца брала подработку. Сёма в отпуск не пошёл. Мы не спорим. Просто не надо говорить, что вы оплатили крышу. Вы оплатили часть. Хорошую часть. Но не всю.

На веранде стало тихо. Даже колонка, которую Макар так и не включил, молчала.

Алевтина взяла тетрадь. Перелистнула. Потом ещё раз. Потом нашла свой перевод и ткнула в него пальцем.

— Вот. Вот мои деньги.

— Да, — сказала Аглая. — Вот они. На окна ушли. И на утеплитель. Частично.

— Почему на окна? Я на крышу давала.

— Вы давали на стройку. Вы сказали: «Возьмите, пригодится». Мы взяли. На крышу не хватило. Мы добавили. Вот и всё.

Алевтина положила тетрадь на стол. Ладони у неё были сухие, а голос вдруг сел.

— Значит, я никто?

— Мам, — Семён шагнул к ней. — Ну что ты как маленькая? Ты помогла. Мы благодарны. Только не надо при людях делать вид, что ты одна всё вытянула.

— Я и не делаю вид.

— Делаешь, — сказал Семён. И сразу посмотрел в пол.

Инесса кашлянула.

— Может, чай? У меня зелень. Сейчас порежем.

Макар поддержал:

— Да, давайте чай. Ну их, эти стройки. Всегда так. У нас с Инессой когда гараж ставили, я чуть не повесился.

Алевтина не слушала. Она смотрела на тетрадь, на чеки, на ровный Аглаин почерк. Потом на сына. Потом на гостей.

— В общем, я поеду, — сказала она. — Что-то голова разболелась.

— Мам, ну куда ты? — Семён взял её за локоть. — Сейчас шашлык будет.

— Без меня доедите.

Алевтина взяла сумку с лавки. Поправила кардиган. У двери обернулась.

— Я вам крышу оплатила, — сказала она тихо, уже не Инессе и Макару, а как будто самой себе. — А тут ещё и виновата.

Хлопнула дверь. Не сильно, но так, что задребезжало стекло в новой раме.

Григорий и его пёс

Через минуту во двор заглянул сосед Григорий. Он нёс лестницу, которую брал ещё в июне. Рядом семенил старый пёс Буська, лохматый, с седой мордой.

— Хозяева! — крикнул Григорий с порога. — Я лестницу принёс. Не вовремя?

Макар махнул рукой.

— Заходи, Гриша. Тут у нас семейный театр.

Григорий поставил лестницу у стены. Буська обнюхал углы и улёгся у порога.

— Чего случилось-то?

— Да ничего, — сказал Семён. — Мама уехала.

— А-а. Ну, это бывает. — Григорий сел на скамью, крякнул. — У меня тоже мать была с характером. Царство небесное.

Аглая налила ему чаю. Чашка была непарная, с отбитой ручкой. Григорий взял её двумя руками и стал дуть.

— А вы чего все такие кислые? — спросил он. — Крыша есть? Есть. Стены есть? Есть. Чего ещё надо?

— Накладные, — буркнул Макар.

— Чего?

— Да так. Проехали.

Григорий отхлебнул чай и посмотрел на Буську.

— Вот вы про крышу. А я вам скажу: это всё ерунда. Вот у меня была реальная история из жизни. Не байка. Со мной было.

Инесса оживилась.

— Ой, Гриша, расскажи.

— Да чего рассказывать. Пошёл я осенью за грибами. Далеко зашёл. Буська со мной. А там — встреча с медведем. Настоящая. Я его не сразу увидел. Он в малиннике стоял. Буська как зарычит. Я думал, всё. Конец.

Макар присвистнул.

— И что?

— А то. Медведь на дыбы. Буська на него. Я кричу. Ну, она его увела. Он за ней, она в сторону. Я в это время на дерево залез. Как дурак. Сорок минут сидел.

— А медведь?

— Ушёл. Буська вернулась. Хромая. Лапу поранила. Вот с тех пор у меня выживание в лесу без собаки — не выживание. И преданность животных — это не книжки. Это вот она. — Григорий кивнул на пса. — Три дня мы тогда в лесу проплутали. Я её на руках нёс. Она меня грела. Вышли. Еле живые.

Аглая смотрела на Буську. Пёс спал, положив голову на лапы.

— Страшно, — сказала Инесса.

— Страшно, — согласился Григорий. — Но не так страшно, как с родными ругаться из-за денег. Вот честно. Крыша — дело наживное. А кто с тобой в лес пойдёт — это да.

Семён вздохнул.

— Гриш, ну ты сравнил.

— А я не сравниваю. Я говорю как есть. — Григорий допил чай и поставил чашку. — Ты, Семён, мать догони. Она сейчас на автобусной остановке стоит и плачет. Я её видел, когда шёл.

Семён встал. Взял куртку.

— Поеду.

Аглая не сказала ни слова. Только кивнула.

Семён вышел. Дверь на этот раз закрыл тихо.

Григорий потрепал Буську по загривку.

— Ну, я пойду. Лестницу вон поставил. Спасибо за чай.

Он ушёл. Макар включил колонку, но тут же выключил. Инесса стала резать огурцы. Аглая закрыла тетрадь и убрала её в ящик под скамьёй.

На столе остывал чай. Где-то на улице заурчал мотор. Буська поднял голову, послушал и снова уронил морду на лапы.

## На остановке

Семён ехал медленно. Дворники скрипели по сухому стеклу, хотя дождя не было. Просто пыль. Он свернул на центральную улицу, потом к старому магазину, где всегда стояла бабка с семечками. Бабки не было. Только пустой ящик из-под пива.

Автобусная остановка — бетонный навес, лавка, урна. Мать стояла у столба. Сумка на плече, кардиган застёгнут криво. Не плакала. Смотрела в телефон.

Семён припарковался, вышел.

— Мам.

Она не обернулась.

— Мам, ну хватит.

— Я на автобус. Езжай домой.

— Какой домой? Уже темно. Я тебя отвезу.

— Не надо. Я не инвалид.

Семён подошёл ближе. От матери пахло валерьянкой и почему-то луком. Она всегда резала лук, когда нервничала.

— Ты из-за тетради? — спросил он. — Ну зачем ты при гостях начала?

— Я начала? — Алевтина наконец повернулась. — Я, значит, начала. А то, что твоя жена мне при Инессе пальцем в бумажки тычет — это нормально?

— Она не тыкала. Она показала.

— Одно и то же.

Семён вздохнул. В кармане завибрировал телефон. Аглая. Он сбросил.

— Мам, ты помогла. Никто не говорит, что нет. Но ты же сама знаешь: крышу мы в кредит брали. Ты дала сто пятьдесят. Мы не спорим.

— Я не про деньги, Сёма. — Алевтина отвернулась к дороге. — Я про то, что я для вас никто. Приехала, помогла, а мне тетрадку в лицо.

— Никто тебе тетрадку в лицо не тыкал.

— Ты за жену заступаешься. Это правильно. Только я твоя мать. Или уже не мать?

Семён молчал. Где-то за углом завыла собака. Потом вторая. Перекличка.

— Я тебя отвезу, — сказал он. — Поговорим по дороге.

— Не хочу я говорить. Устала.

— Ну и не говори. Просто сядь в машину.

Алевтина посмотрела на него. Долго. Потом на дорогу. Автобуса не было. Расписание на столбе выцвело, и последняя цифра стёрлась.

— Ладно, — сказала она. — До остановки.

Она села в машину. Сумку поставила на колени. Семён завёл мотор. Печка гудела, но тепла не давала. Он включил вторую скорость.

— Ты Аглае скажи, — тихо проговорила Алевтина, — что я не враг.

— Скажу.

— И что я не собираюсь у вас ничего отбирать.

— Мам, никто так не думает.

— Думают. Я вижу.

До её дома ехали молча. У подъезда горел фонарь, но лампочка мигала. Алевтина вышла. Наклонилась к окну.

— Спасибо, что довёз.

— Мам, приходи завтра. Ну, на шашлык. Мы не доели.

— Посмотрим.

Она захлопнула дверцу. Не сильно. Семён смотрел, как она идёт к подъезду. Спина прямая. Кардиган всё ещё криво. Он хотел посигналить, но не стал.

## Вечер на веранде

Когда он вернулся, на веранде горел свет. Инесса мыла посуду в тазике. Макар складывал стулья. Аглая сидела на скамье и смотрела в одну точку.

— Ну что? — спросила Инесса.

— Довёз.

— Помирились?

— Не знаю. — Семён сел рядом с женой. — Она не злится. Просто обиделась.

Макар вытер руки о полотенце.

— Да ну, чего вы. Все так живут. У нас с матерью тоже: то подарок, то упрёк. Я уже привык.

— Я не привыкла, — сказала Аглая. Голос ровный, без злости. — Я не хочу привыкать.

Инесса поставила чашку на сушилку.

— Аглая, ну ты тоже. При гостях. Можно же было потом.

— Она при гостях сказала, что одна всё оплатила. При вас. Я не могла потом. Потом бы все разъехались, и она бы осталась права.

Макар поднял руки.

— Ладно, ладно. Не моё дело.

Инесса вздохнула.

— Мы пойдём, наверное. Поздно уже.

Семён проводил их до калитки. Инесса обняла его.

— Ты матери звони. Просто так. Без повода.

— Позвоню.

Когда гости уехали, на веранде стало тихо. Только холодильник в доме гудел через стену. Аглая убрала со стола. Семён подметал пол.

— Ты её ненавидишь? — спросил он.

Аглая остановилась.

— Нет. С чего ты взял?

— Ну, ты так с ней.

— Я не ненавижу. Я устала. Каждый раз одно и то же. Мы строим, она приезжает и говорит, что мы всё делаем не так. Краска не та. Плинтус не тот. Занавески не такие.

— Она хочет как лучше.

— Я знаю. — Аглая сложила тряпку. — Но я тоже хочу как лучше. Для нас. Понимаешь? Для нашей семьи.

Семён кивнул. Он не знал, что сказать. Просто стоял с веником.

— Я тетрадь убрала, — сказала Аглая. — Больше не буду доставать.

— И правильно.

— Но и она пусть не говорит, что всё на её деньги.

— Скажу.

Аглая ушла в дом. Семён ещё постоял на веранде. Потом выключил свет. В темноте было слышно, как где-то далеко, у Григория, лает Буська. Коротко, два раза. И замолкает.

## Утро

Утром Аглая проснулась от того, что на кухне кто-то гремел. Она вышла. Семён варил кофе. На столе лежал телефон. Экран светился.

— Мама звонила, — сказал Семён. — В семь утра.

— Чего хотела?

— Спросила, не надо ли нам помочь с занавесками.

Аглая села за стол.

— А ты что?

— Сказал, что мы ещё не выбрали.

— Она что?

— Сказала: «Ну ладно». И всё.

Аглая взяла чашку. Кофе был горячий. Она подула.

— Знаешь, что она ещё сказала? — Семён сел напротив. — Сказала, чтобы я передал тебе: она не враг.

Аглая посмотрела в окно. На улице дворник скрёб асфальт. Лопата шаркала по бетону.

— Я знаю, что не враг, — сказала она. — Просто иногда враг — это не тот, кто желает зла. А тот, кто не слышит.

Семён хотел что-то ответить, но телефон снова зазвонил. На экране — «Мама». Он посмотрел на Аглаю. Она кивнула.

Он взял трубку.

— Алло, мам.

— Сёма, — голос у Алевтины был бодрый, будто вчера ничего не было. — Я тут пирог испекла. С капустой. Привезти?

Семён прикрыл трубку рукой и посмотрел на жену. Аглая вздохнула и кивнула.

— Привози, — сказал он. — Только не про крышу.

— Да знаю я, — фыркнула мать. — Не про крышу.

Он положил трубку. Аглая отпила кофе.

— Пирог с капустой — это хорошо, — сказала она.

— Ага, — согласился Семён. — Хоть что-то без накладных.

Аглая усмехнулась. Впервые за два дня.