«Забыл про её день рождения — а она уже в новой квартире: реальная история из жизни»

## После звонка

Артём ещё минут десять ворковал в трубку. Катя стояла в прихожей, делала вид, что ищет зарядку. На самом деле слушала.

— Да, мам. Конечно. Завтра в девять? Я заеду. Нет, не опаздываю. Ну, мам. Ну всё, да.

Он сбросил и выдохнул так, будто вагон разгрузил. Увидел Катю, нахмурился.

— Ты чего тут стоишь?

## Утро у Раисы Михайловны

Артём приехал в десять. Опоздал на час. Мать встретила его в коридоре, в халате, с градусником под мышкой.

— Я так и знала, — сказала она. — Ты никогда вовремя.

— Мам, пробки.

— Пробки у него. А у меня давление сто восемьдесят. Я ночью думала, что всё.

Он прошёл на кухню. Чайник стоял на плите, пустой. Чашка немытая. Он налил воды, включил. Раиса Михайловна села на табуретку, положила руки на стол. Ногти у неё были покрыты бесцветным лаком, который облупился на указательном.

— Катя где? — спросила она.

— Дома.

— Что-то она мне не звонит. Обычно звонит.

Артём пожал плечами. Открыл шкаф, достал печенье. Оно было старое, мягкое. Он всё равно взял одно.

— Ты ей скажи, — продолжила мать, — чтобы заехала. Мне надо в аптеку. И в магазин. Я сама не дойду.

— Скажу.

— А что это ты как варёный? Поспал хоть?

— Поспал.

Она посмотрела на него внимательно. Как бухгалтер, который нашёл ошибку в отчёте, но пока молчит.

— Вы что, поругались?

— Нет.

— Я знаю тебя, Артём. Ты когда врёшь, у тебя уши красные.

Он потрогал ухо. Не красное. Но всё равно отвернулся.

— Всё нормально, мам. Просто устал.

— Ну-ну. — Она вздохнула. — Ладно. Сделай мне чай. И таблетку подай. В верхнем ящике.

Он сделал чай. Слишком крепкий. Она поморщилась, но выпила. Потом он поехал в аптеку. Купил то, что она сказала. И ещё раз позвонил Кате. Гудки. Длинные. Он сбросил. Написал: «Ты где? Мама волнуется». Прочитано? Нет. Он сунул телефон в карман.

## Катя и папа

Григорий Петрович приехал в двенадцать. Автобус шёл сорок минут, потом ещё пешком. Он поднялся на пятый, держась за перила. В руках — сумка с картошкой и банка варенья. Катя открыла дверь. Он вошёл, огляделся.

— Ну, — сказал он. — Нормально. Светло.

— Проходи, пап.

Он снял ботинки. Аккуратно поставил у порога. Прошёл на кухню. Поставил сумку на стол. Варенье — абрикосовое, в банке из-под майонеза.

— Тётя Люда передала. Сказала, ты худая.

— Спасибо.

Катя налила ему чай. Он сел. Отхлебнул. Посмотрел в окно.

— Дождь был?

— Был. Ночью.

— Ага. У нас тоже.

Помолчали. Он посмотрел на матрас в комнате. На стул. На кружку.

— Ты тут надолго?

— Не знаю.

— Ну, дело твоё. — Он откусил печенье, которое Катя купила утром. — Я не лезу. Ты взрослая.

— Пап.

— Что?

— Ничего.

Он допил чай. Встал. Поправил рубашку.

— Ну, я поеду. Тётя Люда ждёт. У неё нога.

— Хорошо.

Он обнял её. Коротко, как всегда. Пахло табаком и чем-то ещё, старым, домашним. Она прижалась на секунду. Он похлопал её по спине.

— Ты звони, если что. Не как я. Я вон в лесу стоял, как пень. А ты не стой.

— Не буду.

Он ушёл. Дверь закрылась тихо. Катя села на стул. Посмотрела на варенье. Открыла банку. Понюхала. Абрикос. Лето. Она закрыла. Убрала в шкаф.

## Звонок свекрови

Телефон зазвонил в три. Катя мыла чашку. Посмотрела на экран. Раиса Михайловна. Она вытерла руки. Ответила.

— Катя? — Голос свекрови был сухой, как бумага. — Ты почему Артёму не отвечаешь? Он мне весь телефон оборвал.

— Я занята.

— Чем это? У меня давление, а ты даже не позвонила. Я лежу, между прочим.

— Я не знала.

— Ты всегда не знаешь. Слушай, завтра приезжай. Поможешь мне с лекарствами. И купи творог. Обезжиренный.

Катя молчала. В трубке шуршало.

— Катя? Ты слышишь?

— Не приеду.

— Что значит не приеду?

— Не приеду. У меня дела.

— Какие дела? Ты что, болеешь?

— Нет. Я ушла от Артёма.

Тишина. Долгая. Катя слышала, как свекровь дышит. Потом:

— Что? Ты что себе позволяешь? Артём! Он же… Он хороший сын!

— Да. Хороший сын.

— Ты пожалеешь.

— Может быть.

Катя нажала отбой. Положила телефон на стол. Руки тряслись. Она сунула их под воду. Холодную. Постояла. Вода лилась, шумела. Она закрыла кран. В квартире стало тихо. Только где-то у соседей играло радио.

## Артём возвращается

Артём приехал домой в пять. Открыл дверь. Тихо. Он прошёл в комнату. Тапочки Кати стояли у дивана. Рядом — её халат на спинке стула. Он взял халат. Понюхал. Пахло пылью и немного духами. Он повесил обратно.

Открыл холодильник. Суп стоял на месте. Он достал кастрюлю, поставил на плиту. Зажёг газ. Смотрел на синий огонь. Потом достал телефон. Позвонил матери.

— Ну что? — спросила она.

— Она сказала, что ушла.

— Мне тоже. Что это значит?

— Не знаю.

— Ты её найди. Поговори. Может, у неё нервы. Я всегда говорила, что она странная.

— Мам, не сейчас.

— А когда? Ты меня не слушаешь. Я тебе добра желаю.

— Я перезвоню.

Он сбросил. Суп закипел. Он убавил газ. Села на стул. Посмотрел на стену. Там висела их фотография. Море, Крым, два года назад. Катя в шляпе, он смеётся. Он снял фотографию. Посмотрел. Поставил на пол, лицом к стене.

Потом встал. Выключил суп. Надел куртку. Вышел. Дверь хлопнула. В подъезде пахло сыростью. Он сел в машину. Завёл. Не знал, куда ехать. Просто сидел. Дворники махали. Дождь кончился, но асфальт был мокрый. Он смотрел на окна. В одном горел свет. Он не знал, что это её окно. И она не знала, что он внизу.

— Зарядку ищу.

— В спальне посмотри.

Она кивнула. Пошла в спальню. Взяла сумку. Собрала быстро: джинсы, футболку, кофту, ноутбук, документы. Всё уже лежало наготове, только достать. Она готовила эту сумку неделю. Может, две. Не для побега, как в кино. Просто чтобы была.

На кухне Артём грел суп. Катя прошла мимо, открыла холодильник. Медовик стоял на средней полке, прикрытый тарелкой. Она взяла его, сунула в пакет.

— Ты куда?

— К папе.

— Сейчас? Ночью?

— Не ночью. Восемь вечера.

— Ну, ясно. А суп?

— Остыл.

— Ну и что?

— Разогрей.

Он посмотрел на неё, как на сломанный тостер. Пожал плечами. Катя надела куртку. Ключи от старой квартиры оставила на тумбочке. От новой — во внутреннем кармане. Дверь закрыла тихо. Без хлопка. Артём даже не обернулся.

## Новая квартира

Квартира была на пятом, без лифта. Катя поднялась, дыша через раз. Открыла дверь. Пахло краской и пылью. Матрас на полу, стол из ИКЕА, один стул, чайник. На подоконнике — кружка и ложка. Она включила свет. Лампочка мигнула, но загорелась.

Поставила пакет с медовиком на стол. Сняла куртку. Села на стул. Посмотрела на телефон. Три пропущенных от Артёма? Нет. Ни одного. Одно сообщение от свекрови: «Артёмушка, не забудь про давление. И купи мне те таблетки, которые в прошлый раз». Катя усмехнулась и отложила телефон.

Телефон зазвонил. Папа. Григорий Петрович.

— Дочка? Ну что, с днём рождения.

— Спасибо, пап.

— Ты чего голос как из ведра?

— Простыла.

— Ага. А Артём где?

— У мамы. У него мама.

— Понятно. — Он помолчал. — Я к тебе не приеду, ты знаешь. Автобусы уже не ходят. Но я подарок привёз. Тёте Люде передал. Она завтра на рынок поедет.

— Пап, не надо.

— Надо, Катя. Ты мне не перечь.

Она замолчала. На кухне капал кран. Точнее, в новой квартире кран не капал. Это в старой капал. Она всё равно услышала.

— Ты там ешь хоть? — спросил он.

— Ем. Торт.

— О. Ну, нормально. А я сегодня вспоминал Найду.

— Кого?

— Собаку мою. Ты маленькая была, не помнишь. Я тебе рассказывал, но ты, наверное, забыла.

## Рассказ Григория

— Ну, расскажи, — сказала Катя. Она отрезала кусок медовика, положила на салфетку. Есть не хотелось, но надо было что-то делать руками.

— Это реальная история из жизни, — сказал Григорий. — Не байка. Я тогда в тайгу пошёл, за шишками. Мне лет сорок было. Найда со мной. Овчарка, но помесь. Умная, зараза. Я её подобрал щенком у дороги, думал, не выживет. А она выжила.

— И что?

— А то. Зашли мы далеко. Я знал места, но год был голодный, шишки не везде. Короче, забрались километров на пятнадцать. Ягоды, грибы, всё такое. Найда вперёд бегает, хвостом машет. Потом вдруг встала. Уши прижала. Рычит.

Катя перестала жевать.

— И тут, — продолжил Григорий, — выхожу я на поляну. А там медведь. Не то чтобы огромный, но взрослый. Стоит на задних лапах, ко мне морду повернул. У меня в руках нож, корзинка. Смешно, да?

— Не смешно.

— Мне тоже было не смешно. У меня в жизни была встреча с медведем один раз. И я до сих пор помню, как у него шерсть под мышками блестит. Он дышит, а я стою. Ноги вросли.

— И что Найда?

— А Найда как рванёт в сторону. Лает. Он за ней. Я закричал, чтобы она бежала. А она не бежит от него. Она его от меня уводит. Кругом, вокруг кустов. Он за ней, она в сторону. Он опять на меня морду, она опять лает. И увела.

Григорий замолчал. Катя слышала, как в трубке шуршит что-то — может, он газету перевернул.

— Я потом три часа в лесу сидел, — сказал он. — Не мог встать. Выживание в лесу — штука простая, если головой думаешь. Но когда на тебя зверь смотрит, голова отключается. Только руки помнят, что нож есть. А толку от ножа? Ноль.

— А Найда вернулась?

— Вернулась. Утром. Хромала. Вся в репьях. Но живая. Я её обнял, дурак старый, плакал. Она мне лицо лизала. Вот что такое преданность животных. Не то что люди. — Он хмыкнул. — Ты не подумай, я не про тебя.

— Я поняла.

— Ну и всё. Вышли мы к дороге. Нас лесник подобрал. Я потом месяц заикался. Найду до смерти любил. Она у меня ещё восемь лет прожила.

Катя смотрела на кусок торта. Крем подтаял, стал липким.

— Пап.

— Что?

— Я ушла от Артёма.

В трубке стало тихо. Потом Григорий кашлянул.

— Давно?

— Сегодня.

— А он знает?

— Нет.

— Ну, — сказал он. — Ну, ты это. Ты не как я в лесу. У тебя своя дорога. Ты главное не стой. Стоять — самое плохое.

— Я не стою.

— Вот и хорошо. Торт-то хоть вкусный?

— Вкусный.

— Ну и ешь. Завтра приеду. Тётя Люда с рынка вернётся, я на автобус сяду. Не перечь.

— Хорошо.

Она положила трубку. Откусила торт. Сладко, приторно, даже зубы заломило. Она доела. Вымыла ложку под краном. Вода была холодная.

## Утро

Артём проснулся в девять. Опаздывал к матери. Вскочил, забегал. На кухне пусто. Кофе не сварен. Суп на плите, вчерашний, так и стоит. Он заглянул в холодильник. Медовика нет. Ну, мало ли. Может, Катя на работу взяла.

Он набрал её номер. Гудки. Длинные. Не берёт.

Набрал ещё раз. Сбросил. Написал: «Ты где? Мама ждёт». Прочитано? Нет. Он оделся, взял ключи. На тумбочке лежали её ключи от квартиры. Он посмотрел на них. Взял, покрутил. Положил обратно.

— Катя! — крикнул он в пустую квартиру. Никто не ответил.

Он вышел. Дверь хлопнула. В подъезде пахло сыростью. На улице моросил дождь. Артём сел в машину, завёл. Телефон пискнул. Сообщение от Кати: «Я не приду. Ключи на тумбочке. Торт я забрала».

Он прочитал. Перечитал. Написал: «Что значит не приду? Мама давление». Отправил. Ответа не было.

Он поехал к матери. По дороге звонил Кате. Раз пять. Потом перестал. В голове было пусто, как в холодильнике, где стоял вчера суп. Он даже не подумал, что это всё. Он просто ехал. И думал, что вечером они поговорят. Ну, как обычно.

А Катя в это время сидела на подоконнике в новой квартире. Пила чай из кружки. Смотрела, как дождь стучит по жестяному отливу. Телефон лежал рядом, экраном вниз. Она не брала. Знала, что там. Пусть звонит. Она доела торт. Остался последний кусок. Она накрыла его тарелкой. Для папы.